Глава 4.

А через 7 дней его убили.

Вернее попытались, и у них это почти получилось.

Он был оборотнем, и лишь это спасло его. В последний момент, обратившись, он успел ухватить жизнь за тонкий лучик, и теперь уже не человеческое тело, а черно-белый громадный зверь боролся со смертью. С ранами, с которыми бы не смог выжить человек. Но и эти силы покидали его, и он тяжело хрипел на постели, под балдахином, куда его принесли с турнира.

Медленно-медленно приподнимался пробитый бок с наложенными повязками… Я сидела у постели, стараясь удержать здесь его тающее дыхание, удержать здесь его жизнь, которая стремительно ускользала в запредельную топь.

Думать о том, что будет со мной, если он умрет, мне совсем не хотелось. Угрюмая, уставшая, с отчаянным упорством я ухватила тень его сознания за чешуйчатый хвост, и не собиралась его отпускать.

«Только попробуй оставить меня!» — я отерла со своих щек растрепанные волосы. Мои струящиеся шелком косы превратились в сбитую, темную от пота копну, лоб саднило, но я не могла отойти даже для того, чтоб умыться.

Та его часть, что я смогла задержать здесь, неуловимо выскальзывала из моих рук, и стала бы окончательно неподвластна мне, стоило мне только чуть ослабить поток внимания.

Все произошло так быстро и так страшно.

На турнире огромная шипованная решетка, с острыми кольями, отделявшая проход, в который уводили зверей с арены, с грохотом обрушилась на Ярсона. Пробив его тело сразу в нескольких местах.

Его бой с бронированным иерохонтом был одним из последних в этот день.

В самом разгаре, когда громадный зверь начал теснить его к краю арены, решетка сорвалась с петель, накрыв и Ярсона и иерохонта. Зверь взвился на дыбы и понесся, с ревом, увлекая за собой железную громадину, круша собой трибуны зрителей. Стащив решетку с промятого железом, залитого кровью тела Ярсона.

Меня снесло с рухнувшей трибуны вместе со всеми. Я оказалась на ледяном песке арены, сметенная вниз иерохонтом, оглушенная, но почти невредимая. Среди криков и паники раздавленных людей.

Прошло минуты три, показавшиеся мне страшной вечностью, прежде чем взбесившегося от ран зверя смогли пристрелить.

И он перестал топтать людей, и рвать их впившимся в него железом решетки.

Я никогда не была смелой или ловкой.

Просто совсем не успела подумать, ошеломленная происходящим. Еще несколько минут назад, я сидела наверху, укутанная в меховый плащ, с кубком горячего пряного шоколада в ладонях. На турнирах бывали жестокие травмы, но обычно эти состязания оканчивались лишь не слишком опасными ранениями, которые потом зарастали красивыми шрамами, так украшавшими мужчин.

Сейчас же я оказалась в гуще разорванных тел, среди криков и ужаса, вытряхнутая их уютного пушистого тепла на морозный песок.

Перемахнув через обломки слетевших с трибун кресел, возле Ярсона оказался один из его джильтов. Словно заслоняя его от происходящего. Но почему-то — с коротким жалом лезвия у горла молодого князя. Моего князя, обещанного мне.

Я скорее почувствовала, чем увидела это его движение. Мое сознание еще удивлялось тому, что он делает…. А рука, в каком-то стремительном возмущении, уже сама стянула с запястья тяжелый браслет, из тех что мне надели при обручении, и запустила в затылок джильта, сбив его рывок.

Я никогда не была смелой или ловкой. Просто в этот раз мое тело оказалось мудрее меня….

Спрыгнувший на арену Ван уже прикрывал меня плечом, затянутым стальными щитками…

Вокруг нас на арене лавиной появились люди князя Мироша, устремляясь к Ярсону. Но прежде, чем они добрались до него, джильт перерезал себе горло. И кулем, стекленея глазами, свалился на арену.

Меня трясло так, словно во мне сошли с ума целых три сердца. Жизнь стремительно покидала Ярсона, джильт не успел добить его, но хватало и тех ран, что разорвали его тело на арене.

Практики целительства не давались мне никогда.

Я была так неумела в этом, так страшно и беспомощно неумела…

Мессир Кулар’х, лекарь который давал нам в галерее основы этого искусства, оказался слишком податлив к нашим чарам. Когда начался его курс, мы просто кидали между собой жребий, кто берет на себя сегодня его внимание, и одна из нас обычно заводила с ним разговор, сияя глазами и ямочками на щеках. Истосковавшийся по женскому вниманию мессир с упоением погружался в любование и беседу с ней. А остальные могли заниматься в это время чем хотели.

В 15 лет, под южным солнцем, для нас магия тела и все искусства соблазнения казались единственными стоящими науками. А все, что касается целительства — скучным, чужим, и предназначенным для какой-то другой, не нашей жизни. Мы научились лишь крупицам того, что он мог передать нам. И сейчас я впервые по-настоящему, с отчаяньем пожалела об этом.

Сам вид крови вызывал во мне стойкую тошноту и отвращение, особенно когда я видела, как лопаются в ней пузырьки энергии жизни, обесточивая тело.

Заговаривать кровотечение — это единственное, что я умела в этой области. Зато и усвоила я это умение железно, и могла включать его в себе в любом состоянии.

«Цепко жизнь держи, кровь живая, алая, пусть разлом затянется, как щитом….» — снова и снова я накрывала Ярсона куполом слов простого древнего заговора, вложенного в меня. Меня трясло, слова взрывались во рту, как хриплый клекот, но все же они начинали прорастать в его изломанное, кровящее тело, отчаянно боровшееся за жизнь.

Еще до того, как его уложили на носилки, по груди Ярсона прошла дрожь, он вдруг выгнулся дугой, и успел обратиться в белого, с черными подпалинами зверя. Похожего на снежных барсов, каких я видела в зверинце моего дяди, но крупнее раза в три.

Я накрывала его своим полем, энергетически запирая кровь, сдерживая ее потоки, словно обрушившуюся плотину, пока не появился княжеский лекарь. Высокий, сутулый, с лицом жестокой хищной птицы, он стремительно накрывал ладонью раны Ярсона, прижигая их сине-белым светом, исходящим из его рук. Быстро считав то, что я делаю, он, отдавая распоряжения людям князя, все же позволил мне остаться у носилок Ярсона, а потом и возле его постели.

Я сидела тихонечко, и просто держала поле, напитывая Ярсона силой, идущей через меня, как могла.

Несколько часов лекарь и его подручные зашивали и правили тело Ярсона, весь воздух покоев здесь наполнился едкими запахами снадобий и крови, но все было напрасно.

Как в тумане, я видела за спиной князя Мироша — он приходил к сыну. Длинными тревожными тенями пошли разговоры, когда оказалось что петли решетки на арене были вскрыты и срезаны так, чтобы она накрыла именно бой Ярсона. В сочетании с нападением джильта — заговор становился слишком очевидным, — у покоев Ярсона по всему ярусу усилили охрану и в замке началось расследование.

Вердикт лекаря был однозначный — эту ночь 15-й сын князя Мироша не переживет.

Турнир был посвящен нашему обручению.

Он открывал череду празднований, окончанием которых должна была стать сама свадьба.

За несколько дней, что пролетели до начало турнира, я не слишком продвинулась в приручении внимания Ярсона. Того внимания, которого мне по-настоящему от него хотелось.

Он был со мной на всех официальных приемах, и в какой-то момент мы обнаружили, что быть вместе нам может быть даже весело. Особенно после того, как нам пришлось есть из рук друг друга.

Мои уловки по его обольщению он обнаружил довольно быстро, но они скорее забавляли его, чем вызывали возмущение. Его откровенно влекло ко мне и ему это нравилось. При этом нам было на удивление легко вместе, что вызывало невероятное облегчение у нас обоих.

Он опасался, что я могу оказаться непредсказуемым вихрем жеманности и интриг. И заметно повеселел, постепенно приоткрывая для себя пазлы того, что я представляла собой на самом деле.

Будь нам поменьше лет, я стала бы для него скорее подружкой для совместных проделок и розыгрышей, у которой вдруг заманчиво выросла грудь. Эта роль гораздо больше подходила мне, чем быть сложной и непонятной невестой под вуалью.

Сейчас то, что я стану для него женой — почти не вызывало в нем напряжения. Мы выполняли все ритуалы, которые требовали от нас обычаи его дома, и когда между нами проявилось что-то похожее на дружескую симпатию, проходить все это вместе стало гораздо легче.

При этом, включая его в себя, я невольно включилась в него сама. Все мое тело отзывалось сладкими мурашками на близость его кожи, его запаха, и это создавало щекочущий флирт наших тел — неуловимый другими, и очень явный для нас.

И все же сердце его оставалось, словно пришито к Селин.

Он любил ее с 7 лет, они выросли вместе и их связывало так многое, что менять что-то, даже не смотря на мое появление, он не собирался.

Помимо cвоего желания, я оказалась втянутой в бурю их отношений.

Селин устраивала ему дивные истерики, то холодные и презрительные, то страстные, с клочьями ругательств и причудливых угроз, обвиняя в том, что он и так рад был бы отменить, но не мог. В свадьбе со мной.

Однажды я стала свидетельницей подобной сцены — он выходил из моих покоев, и был почти сбит с ног ее яростью.

Она чувствовала во мне угрозу, угрозу напрасную — пусть она и не могла стать его женой, любил он ее, и лишь примирялся со мной. Но мое присутствие в его жизни все равно приводило ее в бессильное бешенство.

На людях она держалась со мной с ледяным спокойствием, с презрительно-вежливым хладнокровием. Наедине же с Ярсоном взрывала его пространство, его чувства — гремучей смесью любви и ревности.

Я с изумлением смотрела на то, как Ярсон принимает это.

И ее ярость разбивается о скалу его нежности,

И понимала, что не смотря на свое раздражение, не могу не отдать ей должного — даже в своих истериках она оставалась пламенно нежной и желанной для него, тонко соблюдая грань страстности и не раскачиваясь в этом в вульгарность. Не будь я так вовлечена в ситуацию, как непосредственная участница, я наверное, могла бы этому у нее поучиться.

Лишь однажды ее гнев посмел вылиться и на меня. Забывшись, успокоенная в очередной раз защитой и бесконечно-терпеливой любовью Ярсона, она бросила мне вслед пучок жалящих слов.

Я и Неста возвращались с ужина из нижнего зала, и встретили Селин в переходах на лестницу, ведущую в башню, где находились мои покои.

Мои старания в тот день в очередной раз не увенчались успехом, — Ярсон веселился вместе со мной, откровенно любовался мной, как забавной, манящей своей новизной игрушкой, — но его очарованность совершенно не касалась его сердца. Я могла играть с его телом, включая его жаркий интерес к себе, но его сердце оставалась прочно запечатанным верностью Селин.

Ее слова были тихими, но их расслышали все, кто был возле лестницы. И в ощущениях, то что она сказала, словно пригвоздило край моего плаща железным крюком к полу, заставив замедлить шаг.

В этот ужин наши с Ярсоном приборы поставили за стол князя Мироша.

Он решил наконец-то рассмотреть меня поближе. До этого все договоренности о нашей с Ярсоном свадьбе проходили между галереей искусниц и княжеским двором.

От меня требовалась лаковая внешность — не слишком броская, но манящая. Породистая южная кровь и железное женское здоровье, чтобы родить сильных наследников. Мое образование в галерее искусниц делало меня редкостной удачей для любого правящего дома, и если бы был жив мой дядя, вряд ли я досталась бы 15-му княжескому сыну, практически без наследства, земель и шансов на трон.

Князь Мирош это понимал. При всех прочих невыгодных условиях, Ярсон был одним из его любимых детей, и я могла только предположить, каких интриг и подкупов для него на самом деле стоило заполучить меня в невесты для своего сына.

Теперь он решил рассмотреть свое приобретение поближе.

Это и взбесило Селин, заставив ее ревность взвиться с новой силой.

«Он мог купить ему любую жену из луноликих, почему он выбрал ее? Та, от которой отказалась собственная мать — наверняка отмечена червоточиной… »

Ее слова заставили меня развернуться.

Это не был удар поддых — я давно уже примирилась с тем, что при моем рождении моя мать от меня отказалась. В галерею искусниц попадали только незаконорожденные дочери отцов королевской крови со всех земель. У которых хватило согласия признать свое отцовство, но не нашлось желания оставить такого ребенка при себе. Нас отбирали у матерей, получив их письменный отказ на право видеться с нами и распоряжаться нашей дальнейшей судьбой. И мы переходили в собственность галереи искусниц.

Образование в галерее искусниц давало большие шансы на то, что жизнь девочки сложится удачно, мы были выгодными невестами и роскошными женами. Поэтому, как правило, если мать понимала, что не сможет дать своему ребенку более счастливой судьбы, она подписывала такой отказ и навсегда уходила в тень из нашей жизни.

Луноликие же были официально признанными дочерьми знатных домов. Они выростали в семьях, зная обоих своих родителей, и их отдавали наставницам в обучение гораздо позже, чем нас.

По сути, наши кланы были в чем-то очень похожи, а в чем-то различия и границы пролегали слишком глубоко. И между луноликими и галереей искусниц с давних времен существовала негласное соперничество и едкая женская неприязнь.

Я смотрела на Селин, решая, как мне поступить с ней.

Спускать ее выходку я не могла, но и к бою была не готова, понимая, что пока мне его не выиграть.

Как же я устала от нее… Спихнуть ее со своего пути пока не получалось, но и ее яростная ревность начинала уже серьезно досаждать мне.

— Ты что-то хотела сказать мне, милая?… — мой голос звучал почти ласково, но Селин видела, насколько велико сейчас мое желание спустить ее с лестницы. — Я плохо слышу, когда говорят из-за угла, тебе придется подойти ко мне поближе.

В ее глазах был вызов. Она понимала, что перешла черту. Любовь Ярсона давала ей надежную защиту от многого, практически от всего, но не от меня сейчас. Я была его признанной двором невестой, ее официальной госпожой, и не подчиниться моим словам означало бы пнуть члена княжеской семьи.

Против своей воли ей пришлось все же приблизиться ко мне. Этим мы выходили на мое игровое поле, — слова, брошенные мне в спину из тени, — могли оставаться безнаказанными, отступи я. Но слова сказанные мне в лицо при свидетелях — становились оскорблением, нанесенным не только мне, но княжескому дому, принимавшему меня в свой Род. И это она понимала.

— Есть одна история, про девушку, которая думала что живет на ладони у принца. Тебе ее не рассказывали? — мой голос звучал ровно, и доброжелательно, но Неста тревожно переступила с ноги на ногу за моей спиной. Ее ладонь предупреждающе коснулась моей руки, она знала, что далеко не всегда я умела сдержать себя.

— Девушка была такая красивая, такая бесстрашная… и такая глупая…. Она думала, что ладонь принца сможет быть для нее целым миром, надежным и солнечным…

Но в жизни принцев так много нового…. так много нового…. — Теперь уже я сделала шаг к Селин. — Он потянулся за новыми ягодами в своей жизни, которые показались ему, слаще чем мед….

Ладонь его перевернулась, ведь когда принца что-то манит, иногда он не думает ни о чем… ты ведь это знаешь, правда? — я смотрела в расширяющиеся зрачки Селин. — И бесстрашная девушка покатилась с его ладони, казавшейся ей такой прочной…. такой незыблемой…. покатилась, как маленькие жемчужинки, ударяясь о каждую ступеньку всей этой длинной…. длинной и пустой лестницы.

Я беззвучно дернула одну из ее рыжих кос, сетчатый чехол, в которую были уложены потоки ее заплетенных волос, разорвался. С него посыпались и поскакали по каменным плитам, по ступенькам маленькие звонкие жемчужины.

Селин побледнела — ярость и остатки самообладания боролись в ней, — теперь уже она раздумывала, что делать со мной.

— Побереги себя, милая… — мой голос по прежнему звучал ласково и ровно, но мы обе понимали, что зацепи она меня так явно еще раз, и я с радостью приложу уже ее голову о каждую ступеньку. И тому, кого мы делили, придется принять последствия. — Ярсону нравится, когда ты красивая…

Все это так остро переживалось мной, и стало таким неважным после покушения на Ярсона.

Мне не досталось его любви, и я так часто злилась на него, но потерять то, что еще даже не стало по-настоящему моим, я оказалась абсолютно не готова.

Между нами словно натянули нити шнуровки, соединив две половинки в одно целое, еще не гармоничное друг с другом, но почему-то уже не отделимое.

Его дыхание было редким и тяжелым, глаза, затушеванные болью, лишь изредка приоткрывались, когда ему подносили воду.

И мне хотелось то разметать здесь все, сокрушая вязкую тишину, выпустить сжимающий меня страх и беспомощность… То, тихонько плакать, уткнувшись в его постель, спрятавшись от нависшей над нами обреченности.

К вечеру в покои Ярсона проскользнула Селин. Ее лицо за этот день стало словно отражением моего — измученное страхом, вцепившееся в надежду. Еще вчера мы готовы были сжечь друг друга, а сегодня — он просто уходил от нас обеих, и мы ничего не могли с этим сделать, разделяя на двоих эту боль.

Превозмогая себя, она спросила у меня разрешения остаться эту ночь у постели Ярсона. Я знала чего ей это стоило — и молча подвинулась, давая ей место рядом с собой.

Юлия Бойко

Юлия Бойко женские практики

Перейти к следующей главе

Юлия Бойко женские практики
Юлия Бойко женские практики

Вернуться в оглавление книги