Глава 5

Богини Тишины всегда разговаривали со мной через сны.

И сейчас я точно знала, что это сон, но ощущения были еще более яркими и живыми, чем реальность.

Я шла над пропастью, осторожно держась за обледеневшие канаты узкого навесного моста. Дощечки, связанные веревками, плясали и раскачивались под ногами. И были такими древними и трухлявыми, что почти рассыпались под моим весом. В некоторых местах их не было совсем, открывая зияющий рот бездны, ревущей внизу.

Почему-то я знала, что если дойду — мост сможет стать порталом в пространство, где есть ответы на мои вопросы. Если же нет — то эта пропасть проглотит меня не только во сне.

В галерее искусниц нас учили слушать телом пространство и течь в его силовом потоке, — так, чтобы тело могло проявить свой самый красивый и гармоничный путь. В одном из экзаменов нам нужно было пройти по мосту из полуутопленных в волны лагуны бочек, в платье до щиколоток с бумажным подолом, не намочив даже края одежды. Пройти так, чтобы твоя походка пленяла и завораживала, чтобы само тело чувствовало движение пространства и двигалось вместе с ним. Чтобы тебя касались только те стихии и энергии, которым ты позволишь.

Я сдала все экзамены. Так что — что мне ваш мост? Задрав голову вверх, я вглядывалась в купол этого места, ища Силу, которая услышит меня.

А тело еще слишком хорошо помнило, как то, что сначала казалось нам нереальным и совершенно неосуществимым, с новыми умениями — становилось простой задачей даже для не самых способных и талантливых из нас.

— О чем ты хочешь спросить? — прошелестел мой сон, окружая меня своим шепотом…

Меня закручивало по спирали и утягивало вверх неудержимым потоком, — портал открылся и мне оставалось только вспомнить, зачем я сюда пришла.

У них не было лиц, лишь надвинутые капюшоны алых мантий.

На ночном снегу, в кругу, очерченном огненными светильниками, синхронно двигались женские фигуры. Их танец был единым целым, единым слепком энергий, когда из множества отдельных тел создается нечто большее, чем может вместить в себя реальность физических ощущений. Единый организм, сияющий невероятным зарядом энергии, сотканный из потоков каждой в отдельности и усиленный их единым общим намерением в тысячи раз.

В центре круга, в отблесках огня, стоял Ярсон. В теле человека и с вертикальными зрачками зверя, которым я видела его в последний раз. Здесь он опять был, как молодой бог, — мускулистый, обнаженный до пояса, с могучими узлами мышц, налитыми живой упругой силой.

Энергия женского круга обтекала и покачивала его, закручиваясь вокруг ярко-красной сияющей воронкой.

Богини Тишины стояли за кругом, безмолвно отвечая на мой незаданный вопрос.

«Он сможет выжить, но все имеет свою цену» — сказала из них Та, Что Собирала Плату.

«Ты не обязана платить эту цену. Твоя жизнь еще не началась рядом с ним, ты можешь прожить ее с другим и быть счастлива» — коснулась моих мыслей Та, Что Была Милосердной.

«Выбор за тобой», — добавила та, Что Познала Любовь. — «Но помни, что страх и упрямство плохие советчики».

Страх и упрямство….

Я снова ощутила эти эмоции так остро и ярко, и сразу же вспомнила все… И страшную бессонную ночь, и затихающее тело Ярсона, у самой черты от которой уже нет возврата… Бесстрастные, сосредоточенные усилия лекаря, и бессильные всхлипывания Селин, скорчившейся в комок у ступенек к постели Ярсона…. И мои — страх и упрямство, и нескончаемые слова, крутившиеся, как мантра в моей голове: «Попробуй только оставить меня…».

Я вдруг осознала, что перед Богинями Тишины сейчас в своем выборе нас трое.

Я, на небольшом отдалении от меня Селин, и третья — женщина в алом плаще, вышедшая из танцующего круга. Та, что инициировала эту ночную мистерию, собирая для Ярсона добровольную силу круга.

«Все имеет свою цену» — повторила Та, Что Собирала Плату. — «Готова ли ты заплатить ее?»

Женщина в алой мантии спокойно шагнула вперед. Я не видела ее лица, но что-то в ощущениях от ее присутствия показалось мне странно знакомым. Протянув руку к Богиням, она позволила вскрыть свое запястье, и тонкая, радужная лента энергий из ее тела потекла к Ярсону. Впитываясь в его тело…. возвращая ему жизнь….

«Готова, я готова!» — зажмурившись, Селин шагнула вперед, открывая себя для Платы. Ее энергия была пронзительно-изумрудной, и ее яркий поток постепенно вплетался в радужное сияние, которое шло к Ярсону от женщины в алом плаще.

На секунду мне захотелось спрятать руки за спину и убежать в темноту, подальше от всех выборов, от этого круга, очерченного огнем, от Ярсона — предназначенного мне, но не выбиравшего меня.

Я собиралась быть любимой, я так хотела этого, в моем сердце было так много света, чтобы дарить его… А оказалась втянутой в водоворот чужих поступков и желаний, в который мне еще только предстоит вписаться. Если я смогу и если повезет….

И все же я понимала, что есть часть меня, которая уже никогда не поднимется, если я отступлю. Будет другая история, другой мужчина из новых земель, восхищенный и влюбленный в меня, а не в рыжую девчонку из своего детства. Но часть моего сердца навсегда превратиться в пепел, сожженный сожалениями. В то, что могло бы быть, но не стало.

И чувствуя, как это глупо, нелогично и сколько еще раз я пожалею об этом, я все таки шагнула вперед, почти неслышно выдохнув: «Готова…»

И прежде, чем я увидела, какую плату предназначено отдать мне, меня волной сознания вынесло из сна и я открыла глаза.

За окнами еле-еле светлело небо.

Было еще совсем раннее утро, внешне почти не отличимое от ночи, но по энергиям уже совершенно другое. Темнота ночи — может давить обреченностью, утро, даже с еще не проснувшимся солнцем, всегда зарождает надежду.

Я потянулась к кубку с водой, и с жадностью выпила ее, после сна она показалась мне удивительной вкусной.

Ярсон спал — теперь он снова был в теле человека. Лицо его было наполовину разбито, и затянувшаяся багрово-коричневая корка, темнеющая под повязками на лбу, выглядела жутковато. Полотняное покрывало закрывало его тело почти до шеи, дыхание едва-едва приподнимало ткань на животе, и я знала, как жестоко переломано и растерзано его тело.

Но он был жив, и одно это уже было, как подарок.

Все мои мышцы ныли, словно перетянутые в узлы. Я уснула лишь на пару часов, устроившись в маленьком меховом кресле у стола с костяными шахматами. Селин спала сбоку, у подножия кровати Ярсона, смяв под себя на пол пару длинных подушек. Ее запрокинутая голова тихонько всхрапывала, и на щеке от этого неловко подпрыгивала вьющаяся прядь волос.

Всю ночь, стоило одной из нас, сморенной усталостью, лишь на секунду провалиться в сон, как нас тут же подбрасывал страх проснувшись, не услышать больше хриплого дыхания с постели Ярсона. Мы выныривали из сна, как из под темной воды. И тогда другая, остававшаяся в сознании, безмолвно успокаивала ее коротким взглядом: «Он жив, жив… еще жив…»

Во всех септах замка всю ночь читали молитвы за жизнь Ярсона, лекарь князя и его помощники сменялись каждые 2 часа, накладывая повязки с новыми снадобьями, вправляя его тело, читая заговоры, от которых моя кожа начинала гореть и покрываться мурашками, чувствуя дыхание древней Силы…

И все же я откуда-то знала, что во многом именно наше живое упрямство, и сила наших эмоций, до этого так раздиравшая его в разные стороны, а теперь — заключившая вынужденное перемерие, стали той чертой, что не дала ему ночью переступить в запределье. И удержали его жизнь на этой стороне.

Про сон, который снился этой ночью, мне вспоминать не хотелось. Если договор с Богинями Тишины был заключен — они возьмут свое. Если же все это привидилось мне от усталости — ворошить эти ощущения все равно не стоило.

На стене над камином, в ножнах висел меч Ярсона.

Здесь было еще много разного мужского оружия, и если прислушаться, каждое из них могло, словно веер — с шелестом открыть свои истории — выживания, смерти и крови. Но этот живой, заговоренный много веков назад меч был не просто оружием, и его я узнала сразу.

Удивляясь, почему я не сделала этого сразу, подхватив юбки, я залезла на стул, и осторожно положила на него ладони, прежде чем решиться взять его в руки.

Его хозяин спал в забытьи, спал и меч, и от моих прикосновений по нему прошла дрожь, — тяжелая и мощная, как перекаты мускулов под шкурой дракона.

В моей голове раздался оглушительный рев, и левую, принимающую руку словно обожгло раскаленным железом, заставив меня покачнуться, и чуть не слететь на пол от всколыхнувшейся волны жизни, проснувшейся внутри меча.

«Пожалуйста…. пожалуйста, выслушай меня….» — я тихонечко, лишь кончиками пальцев гладила его ножны, успокаивая вздыбленный на тонком уровне шипастый загривок, нашептывая свою просьбу о помощи.

Между любимыми драгоценностями и женщиной, которая их носит — всегда устанавливается связь, — живая, почти родственная, и иногда очень интересно наблюдать за тем, на что они способны для нее. Между мужчиной и его оружием — эта связь в сотни раз крепче, замешанная на крови и смерти, на боли и победах, на самом дыхании жизни.

Я знала, что в походах, изрубленные в смерть воины часто выживали на одной только связи со своим мечом, на его поддержке. Что даже, когда умения лекаря подключались слишком поздно, жизнь сохранялась в них, как стойкий огонь на ветру, оберегаемая преданной душой меча.

Я знала только внешнее имя меча — «Отражающий бури». Будь у меня его истинное имя — мне было бы гораздо легче быть услышанной им, уже одно оно открыло бы меня его вниманию. Но это имя лежало слишком глубоко, под невскрываемой защитой, — я не смогла бы считать его, как бы ни старалась. Оно было известно лишь Ярсону и нескольким его самым близким побратимам.

Меч позволил мне взять его в руки, его бурлящая внутренняя сила оставалась настороже, но свернулась в кольца под шепотом мое просьбы. Я знала, что он поможет Ярсону.

За эту ночь что-то изменилось, неуловимо, но очень четко. Ушло отчаянье и взамен него пришла даже не надежда, а какая-то жесткая уверенность. И сейчас я могла почти ощутимо опереться на нее, как на прочную основу.

Почему-то я знала, что теперь Ярсон будет жить, и все, что происходит вокруг — как пазлы единой картины… Что неумолимые пальцы смерти на сейчас отпустили его горло, и все, что происходит вокруг — будет подтягиваться, как инструменты, чтобы укрепить и ускорить его восстановление.

Что будет дальше, и переписаны или же просто отсрочены события его жизни, ломающие все — покажет лишь время.

Я услышала тихие голоса у дверей в покои Ярсона.

Двери распахнулись, вошли лекарь, которого я уже знала, князь Мирош с несколькими своими людьми и очень красивая женщина в одежде из моих земель.

Даже плохо соображая после почти бессонной ночи, я поняла, что это Желанна – мать Ярсона. Я еще никогда не видела ее, лишь знала, что она живет не здесь, а высоко в горах, в замке Гремящих ручьев, и что для князя Мироша уже давно нет никого дороже ее.

У нее были такие же косы до колен, какие обычно носила и я – тяжеленные, каждая сплетенная из четырех потоков, с  уложенными  в пряди  нитями сверкающих камней.  Как и я светлокожая, с глазами цвета весенней травы,  она носила платье из наших земель. Не смотря на замужество, она не стала перенимать одежду княжеского дома, оставив привычные для себя оттенки и южный покрой, и кисти рук  ее были искусно  расписаны темно-золотыми цветами.

На этом наше сходство заканчивалось.  Она отличалась здесь от всех —  как редкостный, изысканный цветок, и ее несхожесть лишь подчеркивала  ее достоинства.

Я же смотрелась здесь, как пятно от варенья на белой скатерти.   Неуместно. И именно это я читала в глазах княжеских людей. 

Неумытая и всклокоченная. С нетерпеливо заправленным за пояс краем мешавших мне юбок. С боевым мечом князя в руках, на следующего утро после того, как Ярсона попытались убить.

Один из них, повинуясь короткому приказу князя Мироша, помог мне спуститься со стула. И я подошла к постели Ярсона, осторожно прижимая к себе меч.

— Если ты смогла договориться с его мечом, ты знаешь, что делать дальше, девочка. — у нее почти стерся южный акцент, но от красоты ее голоса можно было сойти с ума.

— Эльс… Эллиэйс, ведь так твое имя, правда? — она оправила мои рассыпавшиеся волосы, и мягко тронула за подбородок, разглядывая меня. От этой скользящей ласки по моей коже, словно затрепетали ликующие бабочки. — Подожди пока я осмотрю его, и сможешь продолжить.

Она отослала всех, кроме лекаря.

Проснувшаяся Селин не решилась спросить у нее позволения остаться, и оглядываясь на меня, вышла за князем и его людьми. Во всем облике матери Ярсона была удивительная нежность, приручавшая все пространство вокруг нее, и при этом — спокойная непреклонность, подчинявшая прочно все ее воле.

Князь Мирош, привыкший, что его приказания большинство его двора считывают еще по взгляду, до того, как он их произносит, походил возле этой женщины на огромного прирученного льва. Грозного и матерого, способного вмиг перекусить человека пополам. Но усмиренного ее шелковым голосом, урчащего, прячущего счастливые глаза под косматой нависающей гривой, прижимая их к по-кошачьи расслабленным лапам.

Утро за окном проснулось, и заливало молочным светом покои Ярсона. Воздух здесь оставался тяжелым, с едким запахом лекарских снадобий. В наших краях мы с самого утра впускали в окна свежий ветер, будивший всех в доме криками чаек, запахами океана и сладких чайных роз.

Здесь же морозный воздух, не смотря на всю свою свежесть, стал бы жестоким и разрушающим, хоть мне и хотелось стереть им тревожный и страшный налет этой ночи.

Откинув покрывало, Желанна умело осматривала тело Ярсона. Он находился в полусне, в который еще вчера погрузил его лекарь, — чтобы он мог не тратить силы, так нужные для жизни, на проживание боли от ран. Ее руки были невероятно чуткими — я видела, как она сразу находила, где нужно сменить повязку, где прижечь отток силы, где вскрыть бугор на его поле, грозящий воспалением ран. Энергия, которая текла из-под ее ладоней, походила на медовое молоко, баюкающее большое, израненное тело сына, как будто он снова был ее ласковым малышом.

У меня было ощущение, что она и так уже детально знает что с ним, и сейчас лишь подкрепляет свое знание живыми прикосновениями.

Подняв на меня глаза, она позволила мне считать знаки галереи искусниц, вписанные в ее кожу на предплечьях. Точно такие же были и у меня.

Она была старше меня лет на 20, в мои 17 лет эта разница в возрасте казалась мне несколькими жизнями. Но в ее присутствии меня охватывало какое-то детское неописуемое восхищение, — я чувствовала, что отдала бы практически все, — только бы чтобы когда-нибудь стать такой, как она.

Когда лекарь, посовещавшись с ней, и успокоенный ее присутствием, вышел из покоев Ярсона, она присела на постель сына. Осторожно погладила его по сохранившейся целой половине лица.

Я подошла, держа меч Ярсона в руках.

Он был слишком чужеродным для женского тела.

В уверенных руках своего почти двухметрового хозяина он жил полной жизнью, превращаясь в живую и гармоничную часть его тела. Я видела на турнире, насколько могучим и слаженным было их общее дыхание, их жизнь.

Со мной же — меч был громоздким чудовищем, — слишком тяжелый и длинный, с опасной, хоть и терпеливо ожидающей своего предназначения силой внутри.

Я уложила меч Ярсона возле его тела, и повернув тяжелую ладонь, осторожно вложила ножны в его пальцы. Какое-то время рука его оставалась неподвижной, а потом — привычно сомкнулась на рукоятке.

Потоки силы змеиными языками заструились по его коже. Внешне меч оставался прежним — на тонком же уровне, развернув крылья, вокруг Ярсона лазурно-зеленым пятном проявился дракон. И несколько раз обернувшись вокруг своего хозяина, удобно, и как-то по-собачьи устроился, обнимая его всей своей тушей. Так согревают своим теплом на снегу. Так защищают от смерти, отдавая себя, свою силу, свою жизнь.

Несколько секунд Желанна смотрела на то, как вливается в Ярсона гремучая, мощная сила его меча, как причудливо выстраиваются силовые линии его защиты.

Потом повернулась ко мне.

За тем, что проявлялось сейчас внешне, она оценивающе рассматривала теперь уже мою суть.

— Почему ты сделала это? Он был не слишком ласков с тобой…

В ее вопросе было одновременно так много…. и знание о Селин, пустившей давние корни в сердце Ярсона… и то, как мой неловкий бросок браслета вдруг смог спасти жизнь ее сыну…. и знание про ночь, проведенную мной здесь, зажав нити его жизни почти в зубах….

Знала она и про сегодняшний сон… Хотя, даже после того, как я вдруг четко поняла, что именно она была женщиной в алой мантии, стоявшая рядом со мной перед Богинями Тишины — ни она, ни я не стали бы сейчас поднимать это.

Я искоса взглянула на нее,  почему-то я чувствовала, что  могу сказать ей правду. Или то, что мне самой сейчас казалось правдой.

— Я хочу, чтобы он жил… Может быть мне не слишком нравится быть здесь невестой… Но, боюсь что вдовой мне понравится здесь жить еще меньше.  2 года провести здесь в трауре, прежде чем меня заберут обратно в галерею, потом мне опять начнут искать жениха… Я стану слишком старой за это время.

Рассказывать ей, как положено хорошей невесте о своей пламенной любви к ее сыну я не могла — это было и не нужно, она легко считала бы правду.

Чувства к Ярсону прорастали во мне причудливым бурьяном. Это еще и близко не было любовью, но уже не было и злостью, которая так накрывала меня в первые дни пребывания здесь. Я чувствовала странную необходимость в нем. Необходимость моего тела, и еще немножко — моей души. Но что из всего этого расцветет в итоге — не знала и я сама.

— Я хотела бы стать для него лучшей женой… — и здесь я говорила чистую правду. Женой я хотела бы быть для него лучшей, чем невеста. — Но если честно, пока что получается не слишком искусно.

Желанна смотрела на меня, чуть наклонив голову. Раннее утро проявляло ее лицо безжалостно во всех изъянах, но я не могла отвести от нее глаз. Даже сейчас, у постели израненного сына, она была самой пленительной, самой красивой женщиной из всех, кого я видела в своей жизни.

— Селин не может выйти за него замуж. Ты же знаешь об этом, правда, Эльс? — она так произносила мое имя, что мне хотелось подпрыгнуть от счастья, и уже совсем не важно было, что при этом она говорит дальше. Хотела бы я так уметь. Я знала, как делать подобное, но на практике пока что так не получалось. — Ее кровь пуста для родословной, и князь Мирош никогда  не допустит этого…  Но она может быть рядом с ним всю жизнь – в его жизни, и в его сердце. А ты – будешь лишь ширмой, флажком которым машут, но не дорожат.  Конечно, если ты это позволишь.

— Я не знаю, как я могу этого не позволить… — я чувствовала, как усталость этой ночи начала слишком проявляться во мне. — Мне кажется, она была с ним всегда… Я будто хожу вокруг заветных стен крепости за глухими воротами…. а она — всегда внутри, всегда в самом сердце, с ключами от всех дверей… Она — как вросшая часть всего этого места… КАК я могу это не позволить? — мы обсуждали с ней все так, как будто Ярсон уже снова был на ногах, и мы с Селин с прежней силой принялись делить его.

Мне было не по себе говорить про это с его матерью.

Но я видела, что так она через меня, осторожно прокладывает энергетические нити в его будущее, укрепляя и выстраивая его путь. Включая мои эмоции, мою энергию, и направляя их в нужное ей русло, вплетая их в потоки того, что она делала для него. Я поняла, что не удивлюсь, если у нее и у Селин будет похожий разговор, чтобы включить в свои планы и ее влюбленную истеричную силу.

Между воспитанницами галереи искусниц, где бы мы ни встречались и сколько бы нам ни было лет, всегда существовали негласные узы поддержки. Знаки, выписанные на наших предплечьях, значили для нас слишком много, и это навсегда закрепляло в нас чувство сестринства. Мы не знали свои семьи и галерея искусниц была тем, что давало нам и родство и общие корни.

Я знала, что в нашем противостоянии с Селин, Желанна будет за меня. Как знала и то, что она спокойно будет использовать всю меня, и выжмет из меня все, что можно — для того, чтобы поднять на ноги своего сына.

— Как ты можешь это не позволить, детка? Я не знаю. Когда я была на твоем месте,  я придумала как…  Или ты думаешь, что князь Мирош сидел в одиночестве,  и ждал меня, как солнце в небе? — на секунду ее голос зазвучал так, как будто она была моей ровесницей… И потом снова потек с прежним шелком. — Знаешь,  здесь принято, что у мужчины много женщин.  Ты столкнулась с Селин, и тебе кажется, что это помеха твоим планам… Когда я приехала в эти земли, в жизни Мироша были десятки Селин… И я совсем не была готова к этому.

Меня привезли также, как тебя, совсем девчонкой, после галереи искусниц. Самоуверенной и слишком неумелой….До этого  я никогда его не видела.  Но я смогла стать для него единственной. Может быть, сможешь и ты для Ярсона. Никто не знает – это знаешь только ты.

Ты не сможешь отодвинуть и прогнать всех на своей дороге к нему, милая. Но ты сможешь сделать так, чтобы он сам хотел проложить свой путь только к тебе, — к твоему телу, к твоему сердцу, детка. И сам смахивал все помехи на этой дороге к тебе.

Она прервалась, вскинув голову — за окнами во всех септах замка зазвонили колокола.

Мы переглянулись — так не звонят для радости, этим тяжелым тревожным гулом замок оповещали о горьких событиях.

Джильты в охране возле покоев Ярсона еще ничего не знали, и Желанна отправила одного из них узнать, что случилось.

Пятеро братьев Ярсона этой ночью были убиты. А вместе с ними и их семьи. Вырезаны все в их покоях, начиная с охраны, и заканчивая почтовыми совами. Турнир проломивший тело Ярсона стал лишь началом жестоких и страшных событий, пришедших в эти земли и в этот Род.

А тот, кто смог бы защитить меня от этого, сейчас сам лежал сломленный и еле-еле, мучительно-медленно возвращался к жизни.

Я говорила правду — я хотела бы стать для него лучшей женой, чем невестой. Невестой получалось не слишком искусно.

Юлия Бойко.

Юлия Бойко женские практики

Читать дальше

Юлия Бойко женские практики

Вернуться в оглавление книги

Юлия Бойко женские практики